Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
23:21 

Выху[Холь]
Маньяком можешь ты не быть..Но сексуальным быть обязан!(с)
Фандом Teenwolfе наредкость убойная трава.Ничем другим я не могу себе объяснить тот факт,что я со своим школьным английским пытаюсь с помощью промта перевести Darling It Is No Joke.Получается убойно.

It seemed like he was always with a bunch of his cousins, roaming around Beacon Hills in a pack
Промт: Казалось, что он всегда был с группой его кузенов, бродящих вокруг Холмов Маяка в пакете
И так почти все :gigi: речь о Дереке
Я,конечно, не переписываю весь перевод дословно, а стараюсь как-то подогнать слова друг к другу по смыслу.Выходит коряво.Ну и Магистры с ним,я ж для себя
PS
Stiles hopes Beacon Hills does something worthwhile with the impending windfall.
Промт: Холмы Маяка надежд турникетов делают что-то стоящее с нависшим золотым дном.

@темы: бобруйск и я

URL
Комментарии
2012-12-01 в 18:59 

Когда ты – от горшка два вершка и тебе едва-едва исполнилось одиннадцать, этот мир состоит из множества явлений, вызывающих незамутнённый восторг. К таким явлениям можно отнести и паренька несколькими годами старше: он из плохой компании и изъясняется затейливым матом, а от того невероятно притягателен. Родители не разрешают вам общаться, не понимая, что благодаря запретам его дружба становится ещё ценнее. От него ты получаешь свою первую сигарету и, не морщась, запиваешь привкус табака тёплым пивом из протянутой банки. И от того, и от другого тебя подташнивает, но ради него ты готов на любые подвиги. Ты заворожено слушаешь, как твоих знакомых поливают грязью и соглашаешься, что старая тварь, живущая на пару этажей ниже, окончательно впала в маразм. Позже, помогая тихой бабушке Афанасье дотащить сумки с продуктами, ты вспоминаешь об этом с диким стыдом и мучительно краснеешь, цветом щёк напоминая подаренное тебе огромное яблоко.

Подобный кумир был и у меня, даже больше, чем кумир. Егор Ларионов - вы должны помнить этого тощего парня, если жили с нами в одном дворе. Сущее проклятие с точки зрения взрослых и Бог во плоти для тех, кому ещё не исполнилось шестнадцать. Он даже матерился изысканно. Девушки драли за него крашенные волосы, а мелкие, вроде меня, всеми силами добивались его признания; дружба с ним возносила удостоившихся на пик престижа. В нём было что-то такое, что делало его лидером, причём лидером почитаемым и любимым. То, что Егор снизошёл до меня, тогда казалось невероятной, неслыханной удачей.

Один из лучших вечеров в моей жизни заканчивался до обидного банально: мы с Машкой, оставленной за старшую, плелись домой после инспекции полок в местном супермаркете. Груз ответственности был куда тяжелее пакетов в моих руках и неумолимо давил на хрупкие сестринские плечи; неудивительно, что она сбросила его, как только мы встретили её знакомых в каком-то дворе. Оставить меня одного в такое позднее время было немыслимо, уйти, не погуляв пять минуточек - тем более. Пять минуточек длились полчаса. Пока парни наперебой ухаживали за моей Машкой - непередаваемо крутой Марией Фёдоровной в короткой маечке, которую она старательно комкала перед выходом, напевая слезливую попсу - я нарезал бесконечные круги вокруг площадки, напряжённо придумывая остроумные реплики, которые сразят их наповал, и... Но ничего дельного в голову не приходило. Когда я уже совсем отчаялся, Он вдруг обратил на меня внимание. Он назвал меня "малявкой", Он пригласил меня посидеть рядом с ними. И в тот момент я на веки-вечные отдал Ему свою душу, сердце и прочие важные потроха.

Егор взял надо мной своеобразное шефство, но, как я подозреваю, далеко не из-за благородства и симпатии: просто ему безумно льстило, что за ним ходят хвостиком, ну, а я никогда не был навязчивым и быстро усвоил команду "отлипни". Я жадно ловил каждое слово, каждую интонацию и жест, чтобы, стыдно признаться, подражать ему перед зеркалом. Я учился пить отвратительное тёплое пиво, не кривясь и прикрывая глаза, как будто бы от непередаваемого наслаждения – как он. Если честно, мне не очень-то нравятся пьяные люди, но Ларионову это прощалось. Я даже с нетерпением ждал, когда он прикончит первые пол-литра и немножечко наберётся: в таком состоянии Егор иногда приводил меня к себе, и мы слушали его взрослую музыку или же смотрели его взрослые фильмы - хорошо хоть, у него хватало совести не показывать мне порнуху. А ещё он мог под настроение прочитать свои стихи или спеть их под гитару. Я не понимал больше половины - не из-за глубокого смысла, а из-за сленга - но мне до сих пор кажется, что я не слышал ничего красивее.

Для меня он олицетворял недостижимо высокую планку и я ужасно ему завидовал, хотя завидовать было грешно, да и, на самом-то деле, нечему. В активе у Егора имелась пьющая семья, пара футболок на все сезоны, заброшенная учёба и дом, где его не ждали не потому, что некому, а потому, что там до него не было никакого дела. Но в детстве я не понимал всего этого, и мне казалось, что каждый его день заполнен свободой и интересными событиями. Я много чего не понимал тогда, многое, откровенно говоря, не понимаю и сейчас.

Наша дружба продолжалась целых два года, и, хотя за это время его авторитет в моих глазах несколько померк, но я, наверное, без сомнений отдал бы за него жизнь. Только вот получилось так, что Ларионов умер первым, выпрыгнув из окна четырнадцатого этажа. Предсмертной записки он не оставил - Егор вообще был не из тех людей, кто считает нужным что-либо объяснять.

Самым удивительным для меня стал тот факт, что никто особо не переживал: ни друзья, ни восторженный двор, ни толпа поклонниц, ни балдевшая от него Мария Фёдоровна... В него все очень быстро и навсегда влюблялись при жизни и точно так же, очень быстро и, видимо, навсегда, забыли после смерти.

А я не забыл. Я, конечно же, не рыдал и не ставил Богу свечки за упокой души, но помнил о Егоре всегда. Помнил, срезая путь через знакомый двор, помнил, возвращаясь со школы и пробегая мимо его дома, помнил, сидя в квартире, внезапно опустевшей после того, как Машка уехала учиться в Москву, и воспоминания практически сводили меня с ума своей яркостью. И в результате всё-таки свели. Впрочем, до меня это не сразу дошло.

Так уж сложилось, что в одну прекрасную ночь я увидел сон - сон ли? Всё вокруг какое-то расплывчатое и тревожное, без чётких очертаний. Я иду по ломкому снегу к дряхлой пятнадцатиэтажке на соседней улице, набираю код, в лифте нажимаю на предпоследнюю кнопку... Звоню и остервенело барабаню кулаками в чью-то дверь - откройте же мне, ну! И мне открывают. Открывает. Егор.

Ларионов совсем не такой, каким был: раньше он никогда не выглядел подавленным или несчастным. Я ни о чём не спрашиваю, просто прохожу внутрь. Егор не против. Мы говорим об абсолютно неважных вещах и даже смотрим очередной взрослый фильм, где в главных ролях выступают кровь, кишки и другая человеческая анатомия.

Маленькое несоответствие я уловил чуть позже, уже наяву: квартиры, как таковой, не было, входная дверь вела прямо в комнату. В его комнату. Те же зелёные ободранные обои, тот же разваливающийся синий диван, старый компьютер, из колонок которого лилась привычная музыка и даже специальная подставочка для его запретных дисков на столе. Разве что окно плотно занавешено тяжёлыми, траурно-чёрными шторами - и откуда они вдруг взялись? Но это так, мелочи.

Наутро я просыпаюсь разбитым, пустым и каким-то лёгким. Пью обязательный чай, чищу зубы, одеваюсь и ухожу получать своё бесплатное образование. Из школы вылетаю, как только раздаётся последний звонок. Едва переставляя ноги, через силу плетусь к той самой пятнадцатиэтажке - рюкзак придавливает к земле, и я не хочу туда, совсем не хочу, но тянет магнитом. Всё повторяется. Я звоню в дверь, ни на что не надеясь, но мне открывают. Открывает. Егор.

Мне открывали всегда и сон намертво переплёлся с реальностью. Я не ушёл от жизни: с отличием закончил школу, поступил в хороший университет, нашёл работу... Но вот в студенческих пьянках-гулянках участия не принимал, и, не заведя новых друзей, разорвал почти все контакты со старыми - им оставалось лишь покрутить пальцем у виска и забыть, плюнув на меня с высокой колокольни. Родители тоже не слишком беспокоили: после моего переезда мы виделись примерно раз в месяц. Каждый день я, как одержимый, бежал после работы или учёбы к этой грёбанной пятнадцатиэтажке, каждую ночь видел её во сне или же наоборот, я не знаю. Там ничего не изменилось за эти несколько лет: зелёные обои, песни, порядок проигрывания которых я выучил наизусть и вечно семнадцатилетний Егор, ожидающий моего прихода. Менялся только я – однажды я с удивлением заметил, что стал выше его на полголовы. И чёрные, траурные шторы, посеревшие из-за скопившейся на них пыли – это было единственной переменой в его комнате.

Шторы меня порядком нервировали и я часто предлагал снять их - хотя бы пропылесосить. Но Егор отказывался. После смерти он начал до дрожи бояться высоты, и моя единственная попытка отдёрнуть край закончилась истерикой.

Я привык сидеть с ним часами, но наша последняя встреча тянулась патокой даже для меня, хотя разговор и не клеился. Ларионов будто бы хотел сказать что-то важное... и не мог сказать, говоря вместо желаемого чепуху. Он обнял меня на прощание, на самом пороге. Странно, но его руки оказались намного теплее моих. Жест настолько несвойственный ему, что я проснулся (или же очнулся от реальности) почти испуганным.

В тот же день я попал в страшную аварию.

Мне повезло и я отделался более или менее легко: сотрясение мозга, несколько переломов, но в целом ничего, что угрожало бы моей жизни. Первым, что я увидел, очнувшись в больнице, были обеспокоенные лица матери, отца и моей Машки – любимых, любящих меня и почти что забытых людей. В следующие несколько дней я видел ещё очень много знакомо-незнакомых, испуганных и счастливых лиц и чувствовал, что, несмотря на отчаянно болящую голову, так хорошо мне не было уже давно.

Про Егора я вспомнил только недели через две после выписки. Накинул на плечи тонкую куртку, пошёл к знакомой пятнадцатиэтажке, пешком поднялся наверх - мне прописали лёгкие физические нагрузки - позвонил в квартиру… Раз, другой, третий. Когда я начал в отчаянии дёргать дверь, она неожиданно поддалась.

2012-12-01 в 18:59 

Ларионова в комнате не было. Да и его комнаты тоже не было. Ведь в его комнате всегда висели пыльные чёрные шторы, а в этой окно было открыто нараспашку, шторы же тёмной и грязной кучей валялись на полу. Я аккуратно переступил их, ёжась от гуляющего по квартире ветра, и увидел записку. Предсмертную записку Егора, написанную через несколько лет после его самоубийства. Я сжимал бумагу в кулаке, ровным счётом ничего не понимая.

Я пытался вспомнить всё, что мы говорили и делали, и паззл внезапно сложился. Для Егора двери не существовало. Когда-то, ещё в самом начале наших посмертных посиделок я спросил у него, почему он никогда не выходит, а Ларионов ответил, что двери нет. Я тогда недоумённо пожал плечами: дескать, как нет, если я каждый раз вхожу и выхожу через неё? Егор долго молчал. А потом сказал, что его дверь появляется только тогда, когда я звоню в неё и исчезает, захлопываясь за моей спиной.

Для него выход был только через окно. А он ужасно боялся высоты.

Я развернулся и вышел, не зная, смеяться мне или плакать. На душе было хорошо и пакостно, пакостно и хорошо – именно в таком порядке.

Я лишь смутно догадывался, для чего он прыгал в первый раз, но зато понимал, зачем Егор сделал это во второй. Ради свободы, которой, как мне казалось в одиннадцать лет, у него всегда было выше крыши. Ради моей или ради своей – уже не имеет значения. Сейчас, именно сейчас – значения не имело ничего.

По дороге домой я купил себе несколько банок тёплого пива. Пил его, не морщась, и прикрывая глаза как будто бы от невероятного наслаждения, стараясь ни о чём не думать. Мне удалось. Этой ночью я снов не видел.

_________________________________________________________________________

С тех пор я ни разу не ходил туда; прошлой осенью дом снесли и теперь на его месте закладывают новый фундамент. Незаметно для себя самого я оброс огромным количеством друзей - люди влюбляются в меня поразительно легко. Жена ждёт ребёнка - она утверждает, что будет сын.

Многие детали стёрлись из моей памяти. Сейчас я уже не вспомню цвет его глаз, порядок песен в плей-листе, не смогу воспроизвести ни одного из его любимых жестов, которые я так усердно копировал в детстве. Может быть, это было лишь временным помутнением рассудка - всё может быть. Но я не хочу его забывать.

2012-12-01 в 23:10 

- И чего же ваша душенька желаи-ить? - тяну вопрос шутовским тоном и губы тяну тоже в довольную лыбочку-улыбку; концентрация кретинизма на миллиметр запредельна. Она ведь ждала этого, а я привык оправдывать чужие ожидания. Ирочка щурится зло, берёт меня на прицел: ресницы под пятью слоями туши - копья, зрачок - пушечное ядро. Мне бы умереть на месте или раскаяться, но я всё ещё жив, беспечен и самоуверен.
- А душенька моя желает чуда, Алексей свет Палыч, - голос у неё лимонный, с толикой чёрного перца и солью; будь на моих ушах вкусовые сосочки, скривило бы до конца дней. Не сиропная дамочка, боярышниковая барышня. Стойкая и колкая, с шипами-иголками и вовсе без цветов - оборвали, обворовали. Потому и бесится, только причин не понимает. По её мнению, виноваты мы с судьбой: я кобель, она сука. И жизнь у неё из-за нас собачья.
- Какого именно?
- Простого, - не огрызается даже - отгрызает. Наше совместное не-будущее с тремя детьми, кошкой и золотым юбилеем отгрызает, с мясом вырывая из сценария, что нет-нет, да мелькает в её слишком умной, но всё-таки женской голове.
Она уже не молода и не совсем красива. Мягкие морщинки у глаз, твёрдые - у губ, полнеет с возрастом; не Ирочка, а скорее Ирина Андреевна. Но есть в ней что-то непередаваемо сказочное, в этой вредной тётке. Только вот сказки редко ускользают из рук сценаристов, переводчиков и высших мира сего, собирая грязь, пот и заразу с жадных лап. И она как раз такая сказка - извращённая.
Ира орёт на подчинённых до хрипоты, безуспешно, но упорно бросает курить и знает толк в хорошем виски. От неё сбежал собственный муж, зато чужих к ней тянет та же неумолимая сила, которая заставляет леммингов мчаться к обрыву. Она всегда оказывается в нужное время в нужном месте. Так уж устроена.
А ещё два месяца назад она загадала желание на падающую звезду. "Подари мне чудо", - попросила. Ветер залетал в комнату, гладил короткие волосы, и казалось - всё сбудется.
Сейчас она просит чуда у меня, только другим тоном: тоном подростка, не верящего в Деда Мороза, тоном "а-не-больно-то-мне-и-надо". В обмен на свидание. То есть, это для вида называется свиданием, но мы-то с ней взрослые люди и понимаем, что речь идёт о банальном потрахаться. Странные нынче расценки у чудес.
- Ладно, - говорю, - будет тебе чудо. Но твоя часть сделки вперёд.
Ирочка явно ошарашена моей наглостью. Хмурится, закусывает бордовой помадой выкрашенные губы, смотрит исподлобья. Но я ей нравлюсь. Я довольно неплох собой, перспективен и моложе её лет на двенадцать.
- Да пошёл ты, Алексей свет Палыч, - наконец отвечает она, едва не сплёвывая сквозь зубы.
Как скажите, леди, как скажите. Ваши желания для меня закон.
__________________________________________________

Несколькими часами позже электронная почта оживает, извещая о получении сообщения:
"У меня или у тебя?"
И сразу за ним:
"Какое бельё предпочитаешь: розовое с кружевами или полупрозрачное белое?"
Даже сквозь буквы ощущается, что Ирочка злится на себя, не понимая, с какого чёрта решила написать тому, кто шлёпнул её гордость по заду. Допиваю чай и снисходительно улыбаюсь. Она у меня умница, но порой мыслит совершенно кошмарными шаблонами.
"Я предпочитаю твоё пальто. :) Завтра в два на нашем месте, идёт?"
Хотел бы я видеть выражение её лица.
________________________________________________________

Наше место возле бетонного постамента; на нём притулился голубой вертолёт, безнадёжно уставший от волшебников, эскимо и войны. Клумбы чернеют холодом, и следующие сорок минут летят в эту мёрзлую черноту - они бесплодны и их шансы однажды прорасти равняются шансам чинарика по соседству.
Наконец Ирина появляется - если точнее, выявляется из пейзажа. Красное пальтишко маячит стоп-сигналом, из под него трепещет край понурого алого платьица. Помятая рожица наштукатурена, а каблучки цокают перебоисто и незвонко.
На меня она смотрит без симпатии - это наше первое и последнее свидание, ведь я играю нечестно. Я честен, как никогда, и не играю, но в одном она права.
- Ну и?.. - резко спрашивает Ирочка, сразу беря быка - меня - за рога. Она разочарована заранее, чтобы не разочаровываться потом.
Неопределённо пожимаю плечами. Как порядочный человек я должен был бы завлечь её в ресторан, но вместо этого мы идём в магазин одежды. Московский март целомудрен и не терпит голых коленок.
Ира выбирает себе какие-то ужасные полосатые джинсы и белый свитер, толстый настолько, что пальто можно и не застёгивать. Она не выглядит молоденькой девочкой, она похожа на воробья, вляпавшегося в весеннюю краску - забавно и смешно. Я оплачиваю её покупки, превращаюсь в ветер и выталкиваю её прочь, на улицу.
Моим плацдармом становится кинотеатр "Высота" - для начала задуманной кампании он подходит идеально. Ирочка подозрительно косится и едва не крутит пальцем у виска, а её мысли очевидны настолько, что мне трудно сдерживать смех. Ей тридцать девять и она опасается поцелуев на заднем ряду; сказать кому из знакомых - не поверят.
Игровые автоматы её не соблазняют, зато поп-корн принимается благосклонно. Собственно, ради этого всё и затевалось: ради картонного цветного стаканчика, ради плюшевых кресел и того особого ощущения, когда в зале снова включается свет, а пару, стремящуюся к выходу, разделяет галдящая толпа. Озабоченный чем-то крыс звякает серебристыми кастрюльками, а профиль моей спутницы на фоне экрана чёток и правилен.
Ирка сбита с толку и, кажется, вдохновлена. И всё же где-то в глубине её души теплится заплёванный образ ресторана, не слишком дорогого ресторана, который мы сегодня не посетим; обед ждёт нас на Воробёвых горах и, судя по цене, в жирном тесте лежит не говядина, а как минимум любимая собачка английской королевы.
Зато на десерт низкокалорийная Москва, лёгкая, как облачко взбитых сливок, фигурная и оставляющая чувство сердечного голода. Я подаю даме руку, помогая ей взобраться по узким сходням; пароходик совсем игрушечный. Под тихий джаз тянутся в небо канатные дорожки, грозится университетский шпиль и нежно белеют башни Новодевичьего монастыря; в каскаде вечерних огней безмолвно подплывает Пётр, тёмный на тёмной воде - литые паруса его корабля недвижимы. Мы запиваем это речным ветром, и от него круглые Ирочкины глаза над поднятым воротником блестят непривычно ярко.
Сумерки плавно перетекают в чернильную ночь, расцвеченную свихнувшимися электрическими всполохами. Здесь мы всего лишь тени наших теней, тонконогих и алчно загребающих под себя пространство; мы скользим отражениями по витринам, теряемся среди толпы и курим на изнанке, в подворотнях страшных, как атомная война. К нам прибивается попрошайка в малиновом пиджачке и скалится щербато, выпрашивая монетки и сигаретки. Лампочки казино отбрасывают неверные блики на вывеску книжного магазина, где Ирка приобретает зелёный томище Уайльда; потом мы пробуем горячий шоколад, а потом наше время как-то резко истекает и смятённо возобновляет ход обычное. Ирочка дремлет, устало привалившись к моему плечу. Я не мешаю: от Центра до окраины далеко, а в вагоне сонный вакуум.
На переходе подвыпившая девчонка вручает ей жёлтый воздушный шарик и безвозвратно пропадает на другую станцию.
Разумеется, я провожаю Ирочку до подъезда. Ночь вовсю подыгрывает мне, застенчиво показывая звезду - одну-единственную, но и это немало для задымлённого города. Светлая точка мерцает одновременно и в небе, и в Иркиных зрачках.
- Я своё обещание сдержал, - сказать мне особо и нечего. Между нами всего шаг, но в этом шажке уже сжались тысячи километров, которые вскоре упруго распрямятся.
- Спасибо, - улыбается. Лимонные нотки в её голосе сменяются мандариновыми.
Дома её ждёт седьмое чудо: одиночество, не наваливающееся на плечи свинцовым зверем, тёплое одеяло и глубокий сон; меня ничто, и, главное, теперь никто не ждёт - это замечательно. Я разворачиваюсь и ухожу.
Я вспарываю воздух крылом, выёживаюсь ежами, вьюсь кудрявой стрелочкой тумана; под моими ногами асфальт рожает булыжные мостовые и из ниоткуда появляются ступеньки и пропасти. Мир искажается, распадаясь на фрагменты и складываясь опять, а я за бреду по нему за много лет и много зим отсюда, наконец-то расслабляясь.
То, что я делаю, это не чудо, это... волшебство. Сложно сравнивать, но первое горит и даёт жизнь, а второе является блеклым отражением.
Останавливаюсь, почувствовав под собой сырые доски. По бокам кучи сопутствующего пивным посиделкам мусора, но омывает их прелестная речка, стылый покой которой лишь изредка тревожат невидимые спины и хвосты. Тёмную гладь пересекает ровный искристый росчерк и я автоматически загадываю желание.
- Не падай, - шепчу звезде и, стоя на подгнивающем причале, наблюдаю за тем, как она выкатывается из кармана горизонта и медленно скользит вверх. Я уверен, что я не единственный, кто смотрит на неё.

   

Которой снится гамаюн

главная